Станислав (stanislav_spb) wrote,
Станислав
stanislav_spb

Categories:

СССР как коммунальная квартира (часть 2)

...продолжение...

плакат

Подобные аргументы были не просто отвергнуты. После 1922 года они стали идеологически некорректными. Ленинская страсть, сталинская бюрократия, традиция партийных постановлений и интересы быстро «плодящихся» этнических институтов слились в «национальный вопрос» с настолько очевидным ответом, что когда X съезд партии формально подтвердил курс на политизацию национальности, никто не назвал это неизбежным злом (не говоря уже о буржуазном национализме). Десятому съезду — и лично товарищу Сталину — удалось соединить ленинские темы национального угнетения и колониального освобождения, отождествить национальную проблему с проблемой отсталости и свести все вопросы и все ответы к стройной оппозиции: «великоросс — не великоросс». Великороссы представляли передовую, ранее господствовавшую нацию и нередко грешили этническим высокомерием и бестактностью в форме «великодержавного шовинизма». Все остальные являлись жертвами поощрявшихся царизмом отсталости и «некультурности», а потому испытывали особые трудности в деле реализации революционных завоеваний и иногда поддавались соблазну «местного национализма» [46]. В сталинской формулировке «суть национального вопроса в Р.С.Ф.С.Р. состоит в том, чтобы уничтожить ту отсталость (хозяйственную, политическую, культурную) национальностей, которую они унаследовали от прошлого, чтобы дать возможность отсталым народам догнать центральную Россию и в государственном, и в культурном, и в хозяйственном отношениях» [47]. Для достижения этой цели партия должна была помочь им: «а) развить и укрепить у себя советскую государственность в формах, соответствующих национальному облику этих народов; б) поставить у себя действующие на народном языке суд, администрацию, органы власти, составленные из людей местных, знающих быт и психологию местного населения; в) развить у себя прессу, школу, театр, клубное дело и вообще культурно-просветительные учреждения на родном языке» [48].

Российской Федерации полагалось иметь столько более или менее автономных национальных государств, сколько в ней национальностей (не наций!). Кочевникам возвращались казачьи земли, а «национальным меньшинствам», вкрапленным в чужеродные этнические массивы, было гарантировано «свободное национальное развитие» (немыслимое без собственной территории) [49]. Причем для Сталина подобный триумф этничности был одновременно и движущей силой, и неизбежным следствием прогресса. С одной стороны, «свободное национальное развитие» было обязательным условием победы над отсталостью. С другой стороны, «нельзя идти против истории. Ясно, что если в городах Украйны до сих пор еще преобладают русские элементы, то с течением времени эти города будут неизбежно украинизированы. Лет 40 тому назад Рига представляла собой немецкий город, но так как города растут за счет деревень, а деревня является хранительницей национальности, то теперь Рига — чисто латышский город. Лет 50 тому назад все города Венгрии имели немецкий характер, теперь они мадьяризированы. То же самое будет с Белоруссией, в городах которой все еще преобладают не-белорусы» [50]. По мере того как это будет происходить, партия будет все активнее заниматься национальным строительством, ибо «для коммунистической работы в городе нужно будет близко подойти к новому пролетарию-белорусу на его родном языке» [51].

Сколь бы «диалектичной» ни была логика официальной политики, практическая ее реализация была достаточно последовательной и, к 1921 году, уже вполне устоялась. В каком-то смысле введение новой экономической политики равнялось «снижению» всех остальных областей государственной активности до уровня давно уже нэпманизованного национального вопроса. Нэп представлял собой временное примирение с «отсталостью» в виде крестьян, торговцев, женщин и нерусских народностей. Существовали, среди прочего, специальные женотделы, еврейские секции и комитеты содействия народностям северных окраин. Отсталость постоянно множилась, и каждый пережиток требовал особого подхода, основанного на понимании «специфических особенностей» и готовности к доброжелательной снисходительности. Конечной целью было упразднение всех видов отсталости (а следовательно, всех значимых различий), но достижение этой цели откладывалось на неопределенный срок. Попытки искусственно ускорить темпы были так же «опасны» и «утопичны», как и поведение тех «весьма развитых и сознательных» товарищей из Средней Азии, которые наивно недоумевали: «Что же это такое, в самом деле, без конца плодить и плодить отдельные автономии?» [52]. На что партия отвечала туманно, но твердо: потому что это необходимо — необходимо для преодоления «экономической и культурной отсталости народов Средней Азии, различий их хозяйственного уклада, бытовых отличий, которые являются особенно важными в жизни наций, не достигших развития капитализма, различий языка» [53]. Пока продолжался переходный период, национальное строительство было делом похвальным.

За одним исключением. Существовал один важный пережиток прошлого, который не обладал независимой ценностью и который следовало терпеть без мягкости и использовать без удовольствия. Это был русский крестьянин. Нэповская «смычка» города с деревней походила на временный союз диктатуры пролетариата с другими отсталыми группами, но ее сущность определялась иначе. «Крестьянская стихия» была агрессивной, зловещей и заразной. Никто не исходил из того, что она диалектически отомрет в результате интенсивного развития, потому что упрямо «сонный» русский крестьянин был не способен к развитию как крестьянин (его отличие от других касалось не формы, а содержания). Отождествив национальность с уровнем развития и разделив население страны на русских и нерусских, X съезд признал и узаконил это различие. Русская национальность была развитой, господствующей, а значит лишенной содержания. Русская территория была не маркирована и по существу состояла из земель, не востребованных другими народностями («националами»). Возражения со стороны А.И.Микояна, что все это выглядит слишком опрятно, «что Азербейджан [sic] в некоторых отношениях выше русских провинций», и что армянская буржуазия не слабее других в деле распространения империализма, были отвергнуты и Сталиным, и съездом [54].

«Последний бой Ленина» на национальном фронте никак не отразился на официальном курсе [55]. Раздраженный «великорусским шовинизмом» И.В.Сталина, Ф.Э.Дзержинского и Г.К.Орджоникидзе, больной вождь снова прописал старое лекарство. «Интернационализм со стороны угнетающей или так называемой "великой" нации... должен состоять не только в соблюдении формального равенства наций, но и в таком неравенстве, которое возмещало бы со стороны нации угнетающей, нации большой, то неравенство, которое складывается в жизни фактически» [56]. А это требовало все больше «уступчивости и мягкости» по отношению к «"обиженным" националам», больше сознательных (а значит, не шовинистических) пролетариев в аппарате, больше упора на широкое использование местных языков [57]. В апреле 1923 года XII съезд партии подтвердил и старую стратегию, и новые темпы (единственным делегатом, поставившим под сомнение ортодоксию национального строительства, был некий «рядовой рабочий, токарь по металлу», который робко упомянул марксовых безродных пролетариев, но был призван к порядку Г.Е.Зиновьевым [58]). Крайние мнения представляли Сталин, который утверждал, что русский шовинизм является главной опасностью («девять десятых вопроса»), и Бухарин, который настаивал, что он является единственной опасностью [59]. Решения вопросов национального представительства и этнотерриториальной федерации могли быть разными, но принцип ленинской национальной политики оставался неизменным. (Сталинский план «автономизации» призывал к усилению централизации «во всем основном», но признавал очевидным, что такие неосновные вещи, как язык и «культура», должны находиться в ведении «действительной внутренней автономии республик» [60]). Даже шумное «грузинское дело» не добавило ничего нового: «обиженные националы» жаловались на бестактность, а «великодержавные шовинисты» указывали на господство грузинского языка и блестящие успехи преимущественного выдвижения обиженных националов (согласно Орджоникидзе, на долю грузин, составлявших 25% населения республики, приходилось 43% депутатов тифлисского горсовета, 75% городского исполкома, 91% президиума исполкома и 100% республиканского Совнаркома и Центрального Комитета партии) [61]. Единственное теоретическое новшество, прозвучавшее на съезде, не обсуждалось как таковое и оказалось недолговечным: защищаясь от ленинских эпистолярных обвинений, Сталин вернулся к старой позиции Микояна и попытался лишить русских монополии на империализм и переосмыслить «местный национализм» как великодержавный шовинизм местного значения. Грузины угнетали абхазцев и осетин, азербайджанцы обижали армян, узбеки игнорировали туркмен и т.д. Главным аргументом Сталина против выхода Грузии из Закавказской Федерации было обвинение грузинского руководства в организации кампании по депортации армян — для того, чтобы «превратить Тифлис в настоящую грузинскую столицу» [62]. Из этого следовало, что идея украинизации Киева и белорусификации Минска тоже не была бесспорной, но большинство делегатов либо не поняли Сталина, либо предпочли его не услышать. Великодержавный шовинизм оставался русской прерогативой, местный национализм по-прежнему должен был быть антирусским, чтобы быть «опасностью» (не главной, но достаточно опасной для провинившихся), а национальные территории по праву принадлежали тем национальностям, чьи имена носили.

Но что такое национальность? Накануне Февральской революции единственной формальной характеристикой всех подданных Российской Империи было вероисповедание, причем как русская национальная идентичность, так и царская династическая легитимность были связаны с православием. Не все подданные царя и не все православные были русскими, но по негласному общему правилу все русские должны были быть православными подданными православного царя. Неправославные могли служить российскому императору, но не располагали иммунитетом против спорадических попыток обращения их в православие и не обладали равными правами в случае смешанных браков. Некоторые неправославные официально именовались «инородцами», но этот термин, этимологически указывавший на генетическое отличие, обычно употреблялся в смысле «нехристианский» или «примитивный». Последние два понятия отражали до- и послепетровские представления о природе чуждости и к началу двадцатого века часто оказывались взаимозаменяемыми. Новокрещенные общности обыкновенно оставались слишком «отсталыми», чтобы считаться подлинно православными, а все официальные инородцы формально подразделялись согласно вероисповеданию («магометанин», «ламаист») или «образу жизни» («оседлые», «кочевые», «бродячие»). В связи с попытками растущей системы государственного образования охватить «восточных инородцев» [63] и контролировать (и русифицировать) самостоятельные образовательные учреждения нерусских народов империи, «родной язык» также стал политически значимой, хотя и не вполне этнической, категорией. В начале века в России существовали статистические национальности, националистические партии и «национальные вопросы», но не существовало официального взгляда на то, из чего складывается национальность.

Накануне Февральской революции (буквально за день до того, как Николай II отбыл в Могилев, а свободные по случаю локаута путиловские рабочие вышли на улицы Петрограда) президент Академии наук С.Ф.Ольденбург написал министру иностранных дел Н.Н.Покровскому, что, «сознавая свой долг перед родиной», он и его коллеги решили просить об учреждении Комиссии по изучению племенного состава пограничных областей России. «Вопрос о необходимости выяснить с возможной точностью племенной состав областей, прилегающих к обеим сторонам границы России в тех ее частях, которые примыкают к государствам, нам враждебным, имеет в настоящее время исключительное значение, так как мировая война ведется в значительной мере в связи с национальным вопросом. Выяснение основательности притязаний той или другой национальности на ту или другую территорию, где она является преобладающей, будет особенно важно в момент приближения мирных переговоров, так как, если новые границы и будут проводиться в соответствии с определенными стратегическими и политическими соображениями, национальный фактор будет все же играть по отношению к ним громадную роль», — писал Ольденбург [64].

При Временном правительстве национальный вопрос переместился вглубь материка, и новой Комиссии было поручено изучить население всей России, а не одних только пограничных областей. С приходом к власти большевиков «вся сущность политики... по национальному вопросу» свелась к совпадению «этнографических границ... с административными», а это означало, что большей части российской территории предстояло превратиться в пограничные области, а большей части этнографов предстояло стать администраторами [65].

Времени на обсуждение терминологии не было. Инородцев и православных сменила недифференцированная коллекция народов, народностей, национальностей, наций и племен, причем никто толком не знал, насколько долговечными (а значит, территориально оправданными) были различные группы. Глава кавказского отделения Комиссии Н.Я.Марр, например, считал национальность слишком неустойчивым и сложным понятием, чтобы его можно было втиснуть «в рамки примитивного территориального разграничения», но изо всех сил старался добраться до «этнической первобытности» и «действительного племенного состава» [66].

Самым распространенным «показателем племенного состава» был язык. Партийные идеологи провозглашали «образование на родном языке» стержнем своей национальной политики; наркомпросовские чиновники исходили из «лингвистического определения национальной культуры» [67]; а этнографы привычно считали язык наиболее надежным (хотя и не универсальным) индикатором этнической принадлежности. Так, Е.Ф.Карский, автор «Этнографической карты Белорусского племени», использовал «материнский язык» в качестве «исключительного признака» этнического разграничения и заключил, не без логической шероховатости, что белорусскоязычные литовцы должны считаться белорусами [68]. Из тех же лингвистических соображений среднеазиатские сарты были ликвидированы как народность, различные памирские группы стали таджиками, а термин «узбек» был радикально переосмыслен на предмет включения в него всех тюркоязычных жителей Самарканда, Ташкента и Бухары [69]. Однако одного языка явно не хватало, и в перепись 1926 года вошли две неравные категории «язык» и «национальность», из сопоставления которых следовало, что большое количество людей не говорило на своем «родном языке». Этнографы считали таких людей «денационализованными» [70], а партийные функционеры и местные интеллигенты — не вполне легитимными; предполагалось, что русскоязычные украинцы и украиноязычные молдаване должны будут выучить свой «материнский язык» независимо от того, говорили ли на нем их матери.

Что делало «денационализованного» национала националом? Чаще всего речь шла о различных сочетаниях «материальной культуры», «обычаев» и «традиций», вкупе именуемых «культурой». Так, в местах, где «русские» и «белорусские» диалекты сливаются друг с другом, Карский различал людей по одежде и архитектуре жилищ [71]. Со своей стороны, Марр отнес ираноязычных осетин и талышей к северным кавказцам («яфетидам») на основании их «подлинной народной религии», «народного быта» и «народно-психологической тяги к Кавказу» [72]. Иногда религия, понимаемая как культура, перевешивала язык и становилась решающим этническим индикатором, как в случае с кряшенами (татароязычными христианами, получившими свой собственный «отдел») и аджарцами (грузиноязычными мусульманами, получившими целую республику) [73]. Культуры, религии и языки могли быть усилены топографией (кавказские горцы и обитатели долин) и хронологией (на Кавказе — в отличие от Сибири — оппозиция «коренной — некоренной» не обязательно совпадала с оппозицией «передовой — отсталый» [74]). Физический («расовый», «соматический») тип не использовался в качестве независимого критерия, но иногда (особенно в Сибири) упоминался в качестве вспомогательного [75]. И наконец, ни один из этих признаков не работал в случае степных кочевников, чье «племенное чувство» и «национальное самосознание» были настолько интенсивными, что применение «объективных» индикаторов оказалось делом безнадежным. Языковые, культурные и религиозные различия между некоторыми группами казахов, киргизов и туркмен могли выглядеть незначительными, но их родовые генеалогии отличались такой стройностью и играли такую социальную роль, что у большинства этнографов не оставалось выбора [76].

Понятно, что границы новых этнических образований не всегда соответствовали предложениям ученых. Казахские власти требовали Ташкент, узбекские власти хотели автономии для Ошской области, а московский ЦК формировал одну комиссию за другой. «Впоследствии киргизы [казахи] отказались от претензий на Ташкент, но с тем большей настоятельностью они требовали включения в состав Казахстана трех волостей Ташкентского уезда — Зенгитианской, Булатовской и Ниазбекской. Если бы это требование было полностью удовлетворено, то головные сооружения каналов Боз-су и Салара, питающих Ташкент, оказались бы на территории киргизов в то время как нижние течения этих каналов проходили бы по территории узбеков, и в частности в Ташкенте. Киргизский вариант привел бы также к тому, что Среднеазиатская железная дорога в 17 верстах южнее Ташкента — у станции Каунгинской (Кауфманской) — была бы перерезана киргизским клином» [77].

Такого рода стратегические соображения, а также более привычные политические и экономические приоритеты на разных административных уровнях не могли не отразиться на форме новых территориальных единиц, но нет никакого сомнения в том, что главным критерием была этничность. «Национальность» имела разные значения в разных регионах, но границы большинства регионов должны были, по возможности, быть «национальными» — и в самом деле, они были поразительно похожи на линии, прочерченные этнографами на картах Комиссии по изучению племенного состава. Большевистское руководство в Москве считало подобную этнизацию государства не методом разделения и властвования, а уступкой национальным претензиям и культурной отсталости, постоянно повторяя вслед за Лениным и Сталиным, что чем аккуратнее «национальное размежевание», тем прямее дорога к интернационализму.

Непосредственным результатом этой политики было появление эклектичной и быстро растущей коллекции этнических матрешек. Все нерусские народы были «националами», имевшими право на собственные территориальные единицы, а все этнические группы, жившие на «чужих» территориях, были «национальными меньшинствами», имевшими право на собственные территориальные единицы. К 1928 году республики могли включать в себя национальные округа, национальные районы, национальные советы, туземные советы, тузрики (туземные районные исполнительные комитеты), аульные советы, родовые советы, кочевые советы и лагеркомы [78]. Надежно огражденные границами, советские национальности принялись развивать и изобретать свои автономные культуры. Залогом успеха считалось как можно более широкое использование родного языка как «фактора социальной дисциплины», «социального объединителя наций» и «основного условия успешного экономического и культурного развития» [79]. Будучи в одно и то же время главной причиной создания автономии и основным средством превращения ее в «подлинно национальную», «родной язык» обозначал официальный язык данной республики (почти всегда обозначенный в ее названии [80]), официальный язык данного меньшинства и материнский язык отдельно взятого гражданина. Быстрое размножение территориальных единиц предполагало, что со временем языки большинства граждан станут официальными, даже если это означало государственно поощряемое трехъязычие (в 1926 году в Абхазии было 43 армянских школы, 41 греческая, 27 русских, 2 эстонских и 2 немецких [81]). Иначе говоря, все 192 языка, выявленные в двадцатые годы, должны были рано или поздно стать официальными.

Чтобы стать официальным, язык должен был быть «модернизован», а это предполагало создание или дальнейшую кодификацию литературного стандарта, основанного на «живом народном языке», графически воплощенного с помощью «рационального фонетического алфавита» (все арабские и некоторые кириллические письменности были заменены на латинскую), и «очищенного от чужеземного балласта» [82]. Чистка (политика радикального лингвистического пуризма) была необходима, потому что если национальности по определению различны по культуре, и если язык является «важнейшим признаком, отличающим одну национальность от другой», то языки должны как можно больше отличаться друг от друга [83]. И вот местные интеллигенты, поощряемые центром (или, если таковых не имелось, столичные ученые, болеющие за «свои народы»), всерьез взялись за построение лингвистических оград. Законодатели литературного узбекского и литературного татарского языков объявили войну «арабизмам и фарсизмам», кодификаторы украинского и белорусского стандарта боролись с «русизмами», а защитники безэлитных «малых народов» освобождали чукотский язык от английских заимствований [84]. Два первых тезиса (из пяти), принятых татарскими писателями и журналистами, выглядели следующим образом:

«I. Основной материал татарского литературного языка должен состоять из элементов родного языка. При наличности в татарском языке соответствующего слова, оно ни в коем случае не может быть заменено иностранным эквивалентом.
II. В случае отсутствия какого-нибудь понятия на татарском языке, оно, по возможности, заменяется:
а) при помощи составления из существующих в нашем языке оснований (корней) новых искусственных слов;
б) при помощи заимствования слова, передающего данное понятие, из числа древнетурецких, вышедших из употребления слов, или же из словаря других родственных татарам турецких племен, проживающих на территории России, с условием, что они будут приняты и легко усвояемы» [85].

Должным образом кодифицированные и, по возможности, изолированные друг от друга (не в последнюю очередь при помощи словарей [86]), различные официальные языки могли использоваться для обслуживания «трудящихся националов». К 1928 году книги издавались на 66 языках (по сравнению с 40 в 1913 году), а газеты — на 47 (всего 205 нерусских наименований [87]). Сколько человек их читало, не имело принципиального значения: как и в других советских кампаниях, предложение должно было создать спрос (при необходимости насильно). Гораздо более смелым было требование, чтобы для всех официальных функций, включая народное образование, использовался родной язык (т.е. язык одноименной республики и языки местных общин) [88]. Это было необходимо, так как Ленин и Сталин считали, что это необходимо; так как это было единственным способом преодолеть национальное недоверие; так как «речевые реакции на родном языке протекают быстрее, чем на ином» [89]; так как социалистическое содержание доступно националам только в национальной форме; так как развитые нации состоят из трудящихся, чей родной язык равен официальному языку одноименной национальной единицы; и так как внедрение жестких литературных стандартов выявило большое количество людей, которые говорили на неправильных языках или на родных языках неправильно [90].


ПРИМЕЧАНИЯ

46 Десятый съезд Российской Коммунистической партии: Стенографический отчет. М., 1921 С.101.

47 Там же.

48 Там же. С.371.

49 Там же. С.372.

50 Там же. С.115.

51 Белорусский национальный вопрос и коммунистическая партия // Жизнь национальностей. № 2 (131), 17 января 1922 г.

52 Варейкис И., Зеленский И. Национально-государственное размежевание Средней Азии. С.57.

53 Там же. С.60. Согласно сталинскому определению, «нации, не достигшие развития капитализма», не являлись нациями.

54 Десятый съезд РКП. Стенографический отчет. С.112, 114.

55 См. различные интерпретации в: Moshe Lewin, Lenin's Last Struggle (New York: Pantheon, 1968); Richard Pipes, The Formation of the Soviet Union: Communism and Nationalism, 1917-1923 (Cambridge: Harvard University Press, 1954).

56 Ленин В.И. К вопросу о национальностях или об «автономизации» // Ленин В.И. Вопросы национальной политики. С.167.

57 Там же. С.168-170.

58 Двенадцатый съезд Российской Коммунистической партии (большевиков). Стенографический отчет. М., 1923. С.462, 552.

59 Там же. С.439-454, 561-565.

60 Цит. по: Ненароков А.П. К единству равных. С.116-117.

61 Двенадцатый съезд РКП(б). Стенографический отчет. С.543-545.

62 Там же. С.449.

63 См., напр.: Съезд по народному образованию // Журнал Министерства народного просвещения. Т.50. (Март-апрель 1914 г.). С.195, 242-244.

64 Об учреждении Комиссии по изучению племенного состава населения России. Известия Комиссии по изучению племенного состава населения России. Пг., 1917. Т.1. С.7-8.

65 Герценберг И. Национальный принцип в новом административном делении РСФСР // Жизнь национальностей. № 37 (94), 25 ноября 1920 г.

66 Марр Н.Я. Племенной состав населения Кавказа // Труды Комиссии по изучению племенного состава населения России. Т.3. Пг., 1920. С.9, 21-22. См. также: Марр Н.Я. Об яфетической теории // Новый Восток. 1924. № 5. С.303.

67 «Наиболее богатые ассоциации и наиболее сильные по своей притягательности апперцепции связаны с родным языком». — Сегаль Л. К итогам совещания по просвещению народов не-русского языка.

68 Карский Е.Ф. Этнографическая карта Белорусского племени // Труды Комиссии по изучению племенного состава населения России. Т.2. Пг., 1917.

69 Зарубин И.И. Список народностей Туркестанского края // Труды Комиссии по изучению племенного состава населения России. Т.9. Л., 1925; Зарубин И.И. Население Самаркандской области // Труды Комиссии по изучению племенного состава населения России. Т.10. Л., 1926; Edward A. Allworth, The Modern Uzbeks: From the Fourteenth Century to the Present (Stanford: Hoover Institution Press, 1990). P.181; Alexandre Bennigsen and Chantal Lemercier-Quelquejay, Islaminthe Soviet Union (New York: Praeger, 1967). P.131-133; Teresa Rakowska-Harmstone, Russia and Nationalism in Central Asia: The Case of Tadzhikistan (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1970). P.78.

70 Инструкция к составлению племенных карт, издаваемых Комиссиею по изучению племенного состава населения России // Труды Комиссии по изучению племенного состава населения России. Т.1. Пг., 1917. С.11.

71 Карский Е.Ф. Этнографическая карта Белорусского племени. С.19.

72 Марр Н.Я. Племенной состав населения Кавказа // Труды Комиссии по изучению племенного состава населения России. Т.9. Пг., 1920. С.24-25; Марр Н.Я. Талыши // Труды Комиссии по изучению племенного состава населения России. Т.4. Пг., 1922. С.3-5, 22.

73 Попытка Марра добиться особого статуса для армяноязычных мусульман (хемшил) не увенчалась успехом. См.: Марр Н.Я. Племенной состав населения Кавказа // Труды Комиссии по изучению племенного состава населения России. Т.9.

74 Там же. С.59-61. Ср.: Патканов С.К. Список народностей Сибири // Труды Комиссии по изучению племенного состава населения России. Т.7. Пг., 1923. С.3.

75 См., напр.: Патканов С.К. Список народностей Сибири. С.8.

76 См., напр.: Кун Вл. Изучение этнического состава Туркестана // Новый Восток. 1924. № 6. С.351-353; Зарубин И.И. Список народностей Туркестанского края. С.10.

77 Ходоров И. Национальное размежевание Средней Азии // Новый Восток. 1926. № 8-9. С.69.

78 См., напр.: Диманштейн С. Десять лет национальной политики партии и соввласти // Новый Восток. 1927. № 19. С.VI; Временное положение об управлении туземных народностей и племен Северных окраин // Северная Азия. 1927. № 2. С.85-91; Леонов Н.И. Туземные советы в тайге и тундрах // Советский Север: Первый сборник статей. М., 1929. С.225-230; Zvi Y. Gitelman, Jewish Nationality and Soviet Politics: The Jewish Sections of the CPSU, 1917-1930 (Princeton: Princeton University Press, 1972). P.289; Gerhard Simon, Nationalism and Policy toward the Nationalities in the Soviet Union: From Totalitarian Dictatorship to Post-Stalinist Society (Boulder: Westview Press, 1991). P.58.

79 Давыдов И. О проблеме языков в просветительной работе среди национальностей // Просвещение национальностей. 1929. № 1. С.18.

80 После упразднения Горской республики единственной автономной республикой без этнического хозяина, и тем самым без очевидного официального языка, стал Дагестан (см.: Тахо-Годи А. Проблема языка в Дагестане // Революция и национальности. 1930. № 2. С.68-75).

81 Гурко-Кряжин В.А. Абхазия // Новый Восток. 1926. № 13-14. С.115.

82 См.: William Fierman, Language Planning and National Development: The Uzbek Experience (Berlin: Mouton de Gruyter, 1991); Simon Crisp, «Soviet Language Planning since 1917-53», Michael Kirkwood, ed., Language Planning in the Soviet Union (New York: St. Martin's Press, 1989). P.23-45. Цитата взята из: Агамалы-оглы. К предстоящему тюркологическому съезду в Азербайджане // Новый Восток. 1926. № 10-11. С.216.

83 Давыдов И. О проблеме языков в просветительной работе среди национальностей. С.18.

84 См.: Fierman, Language Planning. Р.149-163; James Dingley, «Ukrainian and Belorussian — A Testing Ground», Kirkwood, ed., Language Planning. P.180-183; Богораз-Тан В.Г. Чукотский букварь // Советский Север. 1931. № 10. С.126.

85 Бороздин И. Современный Татарстан // Новый Восток. 1925. № 10-11. С.132.

86 Павлович М. Культурные достижения тюрко-татарских народностей со времени Октябрьской революции // Новый Восток. 1926. № 12. С.VIII.

87 Simon, Nationalism. Р.46. Количество книг и брошюр на идиш возросло с 76 в 1924 г. до 531 в 1930 г. (Gitelman, Jewish Nationality. Р.332-333).

88 См., напр.: Fierman, Language Planning. P.170-176; Gitelman, Jewish Nationality. P.351-365; James E. Mace, Communism and the Dilemmas ofNational Liberation: National Communism in Soviet Ukraine, 1918-1933 (Cambridge: Harvard Ukrainian Research Institute, 1983). P.96; Simon, Nationalism. P.42.

89 Давыдов И. О проблеме языков в просветительной работе среди национальностей. С.23.

90 Украинский наркомпрос Микола Скрыпник, например, назвал речь жителей Донбасса «не русской и не украинской» и призвал к ее скорейшей украинизации (см.: Mace, Communism and the Dilemmas. P.213).



« предыдущая  начало  следующая »
Tags: история
Subscribe

Comments for this post were disabled by the author