Станислав (stanislav_spb) wrote,
Станислав
stanislav_spb

Category:

СССР как коммунальная квартира (часть 3)

...продолжение...

плакат

К 1927 году 93,7% украинских и 90,2% белорусских учеников начальных школ обучались на «родном» языке (то есть на языке, соответствовавшем названию их «национальности») [91]. Средние и высшие школы отставали, но никто не подвергал сомнению принцип полного совпадения этнической и языковой идентичности. Теоретически еврейский школьник из местечка должен был обучаться на идиш, даже если его родители предпочитали украинский, а кубанский ребенок должен был идти в украинскую школу, если, по мнению ученых и администраторов, речь его родителей являлась диалектом украинского, а не русского языка (и не особым кубанским языком, поскольку в таком случае понадобились бы особые грамматики, учебники, школы и территории) [92]. Как сказал один чиновник, «мы не можем принимать во внимание желания родителей. Мы должны учить ребенка на том языке, на котором он разговаривает у себя дома» [93]. Во многих районах СССР эта задача была явно невыполнимой, но конечная цель (полная этнолингвистическая последовательность при социализме как ключ к полной этнолингвистической прозрачности при коммунизме) оставалась неизменной.

Выдвижение национальных языков сопровождалось выдвижением их носителей. Согласно официальной политике «коренизации», руководство всеми этническими группами на всех уровнях — от союзных республик до родовых советов — должно было осуществляться представителями соответствующих национальностей. Это предполагало преимущественный набор «националов» в партийные, советские, судебные, профсоюзные и образовательные учреждения, а также преимущественную пролетаризацию сельского населения нерусских национальностей [94]. Конкретные цели оставались неясными. С одной стороны, процентная доля данной национальности на всех престижных должностях должна была соответствовать процентной доле данной национальности по отношению к общему населению, что на практике относилось ко всем должностям, за исключением традиционных сельских (то есть как раз тех, которые, по мнению этнографов, и делали большинство национальностей национальными) [95]. С другой стороны, не все территории были равны или равным образом самодостаточны, с явным преобладанием «республиканской» идентичности над всеми остальными. Большинство кампаний по коренизации исходили из того, что республиканские (нерусские) национальности по определению являются коренными, так что если доля армянских должностных лиц превышала долю армян в общем населении «их» республики, никто не жаловался на нарушение ленинской национальной политики (курды контролировали свои сельсоветы; их пропорциональное представительство на республиканском уровне не являлось очевидным приоритетом) [96]. Ни одна из союзных республик не могла соперничать с Арменией, но большинство старалось изо всех сил (Грузия — особенно успешно). Национальность была ценностью; национальных единиц ценнее республики не существовало.

Хотя административная иерархия вступала в противоречие с принципом национального равенства, идея формальной этнической табели о рангах была чужда национальной политике 20-х годов. Сталинские различия между нацией и национальностью мало кого интересовали (меньше всех самого Сталина). Диктатура пролетариата состояла из бесчисленных национальных групп (языков, культур, учреждений), наделенных бесчисленными национальными, т.е. «неосновными», правами (на развитие своих языков, культур, учреждений). Национальное разнообразие и национальное своеобразие являлись не только парадоксальными предпосылками будущего единства, но и самостоятельной ценностью. Символическое изображение СССР на Сельскохозяйственной выставке 1923 года включало в себя, среди прочего, «голубые купола павильона среднеазиатских республик (Туркестана, Бухары, Хорезма), огромного павильона, построенного в стиле величественных старинных мечетей Самарканда. Рядом поднимаются белые минареты Азербайджана, цветная вышка Армении, пирамидальная, ярко-восточная постройка Киргизии, тяжкий, замкнутый в решетку дом Татарии, дальше пестрая китайщина дальнего Востока, а за ней юрты и чумы Башкирии, Монгол-Бурятии, Калмыкии, Ойратии, Якутии, хакасов, остяков и самоедов, и все они замыкаются искусственно созданными горами и саклями Дагестана, Горской республики и Чечни... Всюду и везде выставлены свои знамена, надписи на своем языке, карты своих пространств и границ, диаграммы своих богатств. Национальность, индивидуальность, своеобразность везде и всюду ярко подчеркнута» [97].

Если СССР был коммунальной квартирой, то каждой национальной семье полагалась отдельная комната. «Но к этой общей "советской квартире", — напоминал Варейкис, — мы пришли через свободное национальное самоопределение, ибо только благодаря этому, всякая, вчера угнетенная нация освобождается от недоверия, которое она вполне законно питала к большим нациям» [98].

Понятно, что не всякое недоверие было законным. Отказ признать Москву «цитаделью международного революционного движения и ленинизма» [99] (а следовательно, единственным центром демократического централизма) являлся националистическим уклоном, в чем на личном опыте убедились, среди прочих, М.Х.Султан-Галиев и Шумский. Этнические права лежали в сфере культурной «формы», а не политического и экономического «содержания», но в конечном счете всякая форма определялась содержанием, а определение границы между тем и другим было прерогативой партии. Однако само наличие такой границы считалось обязательным, хотя и временным, а доля формы оставалась значительной, хотя и «неосновной». Даже ругая Миколу Хвылевого за попытку «бежать от Москвы», Сталин подтвердил свою поддержку всемерного развития украинской культуры и повторил свое предсказание 1923 года, что «состав украинского пролетариата будет украинизироваться, так же как состав пролетариата, скажем, в Латвии и Венгрии, имевший одно время немецкий характер, стал потом латышизироваться и мадьяризироваться» [100].

А что же русские? В центре советской квартиры было огромное аморфное пространство, не вполне похожее на комнату, не украшенное национальными атрибутами, не обозначенное как собственность хозяев и населенное миллионами суровых, но тактичных пролетариев. Русские могли быть полноправными национальными меньшинствами на землях, приписанных другим национальностям, но в самой России у них не было национальных прав и национальных привилегий (потому что они злоупотребляли ими при старом режиме). Война против русских изб и русских церквей была главным делом партии большевиков и главной причиной их заботы о юртах, чумах и минаретах. Этнические квоты в национальных регионах являлись зеркальным отражением классовых квот в России. Русский мог получить предпочтение как пролетарий; нерусский получал предпочтение как нерусский. «Удмурт» и «узбек» были значимыми понятиями, потому что они замещали класс; «русский» был пустой категорией, если он не обозначал источник великодержавного шовинизма (в смысле чиновного «комчванства», а не чрезмерного национального самоутверждения) или историю империалистического угнетения (в смысле российской «тюрьмы народов»). В марте 1923 года Л.Д.Троцкий так сформулировал ленинский принцип: «Одно дело — взаимоотношения великорусского пролетариата и великорусского крестьянства. Здесь вопрос стоит в своем чисто классовом содержании. Это обнажает и упрощает задачу, облегчая тем самым ее разрешение. Другое дело — взаимоотношения великорусского пролетариата, играющего первую скрипку в нашем союзном государстве, и азербайджанского, туркменского, грузинского и украинского крестьянства» [101].

Русские были не единственной «ненацией» Советского Союза. Советские тоже не были нацией (квартира равнялась сумме комнат). Это тем более замечательно, что после марта 1925 года граждане СССР строили социализм «в одной, отдельно взятой стране» — стране с централизованным государством, командной экономикой, определенной территорией и монолитной партией. Кое-кто (из великодержавных шовинистов) отождествлял эту страну с Россией [102], но с точки зрения генеральной линии партии у СССР не было национальной идентичности, национальной культуры и официального языка. Советский Союз, как и Россия, представлял собой чистое социалистическое содержание, лишенное национальной формы.

Но если совершенство социалистического содержания не подлежало сомнению, то у кампании поощрения национальных форм были свои (обычно не очень красноречивые) критики. Так, хотя никто из делегатов XII съезда не выступил против политики коренизации, самыми шумными аплодисментами были встречены немногочисленные нападки на «местный национализм», а не обещания крестового похода против великодержавного шовинизма [103]. Тем временем в Татарской республике великодержавный шовинизм выражался в жалобах на то, «что "вся власть теперь дескать в руках татар"; что "русским теперь живется плохо"; что "русских угнетают"; что "русских сгоняют со службы, не принимают на работу, не принимают учиться в вузы"; "что необходимо поскорей уезжать всем русским из пределов Татарии" и т.д.» [104]. В Поволжье, Сибири и Средней Азии «некоренные» переселенцы, учителя и чиновники отказывались учить языки, которые они считали бесполезными, принимать на работу «националов», которых они считали некомпетентными, обучать детей, которых они называли дикарями, и тратить ценные ресурсы на осуществление мер, которые казались им несправедливыми [105]. Украинские крестьяне не выражали энтузиазма по поводу прибытия еврейских сельскохозяйственных колонистов, а еврейским государственным служащим не очень нравилась украинизация [106]. Даже объекты специальной заботы не всегда ценили ленинскую национальную политику. «Политически незрелых» родителей, учителей и учеников, высказывавших «ненормальное отношение» к обучению на родном языке, приходилось силой тащить по пути идишизации и белорусификации (по техническим причинам путь этот редко простирался за пределы средней школы, а потому казался образовательным тупиком) [107]. «Отсталые» белорусские переселенцы в Сибири предпочитали русский в качестве языка обучения, а «чрезвычайно отсталые» представители коренных народов Сибири доказывали, что если в тундре и нужна грамотность, то в первую очередь для того, чтобы истолковывать русские обычаи и пожелания [108].

Пока продолжался нэп, аргументы эти считались неосновательными, поскольку правильным способом преодоления отсталости было бурное и бескомпромиссное национальное строительство, то есть, согласно официальной идеологии, еще большая отсталость. Но в 1928 году нэп кончился, а вместе с ним иссякла терпимость по отношению ко всем пережиткам прошлого. «Революционеры сверху» восстановили первоначальное большевистское отождествление чуждости с отсталостью и поклялись ликвидировать их в течение десяти лет. Коллективизация должна была положить конец идиотизму деревенской жизни, индустриализация неизбежно вела к промышленному прогрессу, а культурная революция отвечала за ликвидацию неграмотности (а следовательно, всякого уклонизма). Согласно апостолам Великого перелома, социализм в «одной, отдельно взятой стране» означал полное совпадение грани «свой — чужой» с границей Советского Союза: все внутренние различия бесследно исчезнут, школы сольются с производством, писатели с читателями, город с деревней и дух с телом.

Но в какой степени все это относилось к национальностям? Значило ли это, что национальные территории будут ликвидированы как устаревшая уступка отсталости? Что нации будут уничтожены, как нэпманы, или коллективизированы, как крестьяне? Некоторые полагали, что значило. Подобно тому как юристы предвкушали отмирание законности, а учителя предсказывали близкий конец формального образования, лингвисты и этнографы ожидали — и нередко желали — слияния и в дальнейшем полного исчезновения языковых и этнических групп [109]. Согласно официально марксистской, а потому обязательной к употреблению «яфетической теории» Н.Я.Марра, язык является частью социальной надстройки и отражает циклические преобразования базиса. Языковые семьи суть пережитки различных стадий эволюции, приговоренные процессом глобальной «глоттогонии» к полному слиянию при коммунизме [110]. Аналогичным образом, носители этих языков («национальности») представляли собой исторически «преходящие» группы, которые возникали и исчезали вместе с общественно-экономическими формациями [111]: «Национальная культура... в своем дальнейшем развитии, освобождаясь от буржуазной части своей, сольется в единую общечеловеческую культуру... Нация есть историческая категория, преходящая, не являющаяся чем-то изначальным, вечным, и процесс развития нации повторяет в сущности историю развития общественных форм» [112]. А тем временем задача ускоренного изучения марксизма-ленинизма и «овладения техникой» требовала отмены «нелепой» практики языковой коренизации «ассимилированных» групп и максимально широкого использования русского языка [113].

Не тут-то было. Марристы, а позже партийные руководители действительно напали на языковой пуризм [114], но судьба его была решена лишь в 1933-1934 гг., а принцип этнокультурной автономии так и остался неприкосновенным. Как заявил Сталин на XVI съезде в июле 1930 года, «теория слияния всех наций, скажем, СССР в одну общую великорусскую нацию с одним общим великорусским языком есть теория национал-шовинистская, теория антиленинская, противоречащая основному положению ленинизма, состоящему в том, что национальные различия не могут исчезнуть в ближайший период, что они должны остаться еще надолго даже после победы пролетарской революции в мировом масштабе» [115].

Итак, пока существуют «национальные различия, язык, культура, быт и т.д.», будут существовать и этнотерриториальные единицы [116]. Великий перелом в национальной политике заключался в резкой эскалации национального строительства. Энтузиасты русского языка раскаялись в своих ошибках. Советская жизнь должна была быть «национализирована» как можно сильнее и как можно быстрее [117].

Поскольку не было в мире крепостей, которых большевики не взяли бы, плана, который они бы не перевыполнили, и сказки, которую они бы не сделали былью, то мог ли устоять перед ними узбекский язык, не говоря уже о «600-700 обиходных словах», достаточных для общения с ненцами [118]? 1 марта 1928 года Средазбюро ЦК ВКП (б), ЦК Коммунистической партии Узбекистана и ЦИК Узбекистана приняли решение о завершении «узбекизации» к 1 сентября 1930 года [119]. 28 декабря 1929 года правительство Узбекистана обязало всех сотрудников Центрального Комитета, Верховного суда и комиссариатов труда, просвещения, юстиции и социального обеспечения выучить узбекский язык в течение двух месяцев (другим комиссариатам было отпущено девять месяцев, а «всем остальным» — год) [120]. 6 апреля 1931 года ЦИК Крымской автономной республики постановил, что доля коренного населения среди совслужащих должна вырасти к концу года с 29 до 50% [121]. А 31 августа 1929 года жители Одессы обнаружили, что их ежедневная газета «Известия» превратилась в украиноязычную «Чорноморьску комуну» [122].

Однако полная украинизация и казахизация декларировались лишь в городах. Одним из самых примечательных аспектов сталинской революции в национальной политике было резкое увеличение государственной поддержки культурной автономии «национальных меньшинств» (нетитульных национальностей). «Сущность коренизации не совпадает с такими понятиями, как украинизация, казахизация, татаризация и т.д.: они не покрывают полностью понятия коренизации, которое не может быть сведено к вопросам, имеющим отношение только к коренизации народности данной республики или области» [123]. К 1932 году на Украине были русские, немецкие, польские, еврейские, молдавские, чеченские, болгарские, греческие, белорусские и албанские сельсоветы, а в Казахстане русские, украинские, «русско-казацкие», узбекские, уйгурские, немецкие, таджикские, дунганские, татарские, чувашские, болгарские, молдавские и мордовские, не считая 140 «смешанных» [124]. Это был всесоюзный праздник этнической плодовитости, веселый национальный карнавал, организованный партией и, по всей видимости, поддержанный Сталиным в журнале «Пролетарская революция» [125]. Выяснилось, что чечены и ингуши — разные национальности (а не просто вайнахи), что мегрелы отличаются от грузин, карелы от финнов, понтийские греки от эллинских, а евреи и цыгане — от всех остальных (хотя и не очень сильно), и что поэтому все они срочно нуждаются в собственных литературных языках, издательствах и системах народного образования [126]. С 1928 по 1938 годы количество нерусских газет возросло с 205 наименований на 47 языках до 2 188 наименований на 66 языках [127]. Считалось скандалом, если северокавказцы украинского происхождения не имели собственных театров, библиотек и литературных организаций; если народы Дагестана имели тюркскую lingua franca (а не несколько десятков литературных языков); если культурные запросы трудящихся Донбасса удовлетворялись «только на русском, украинском и татарском языках» [128]. Большинство ответственных должностей и мест в учебных заведениях входили в сложную систему национальных квот, целью которой было полное совпадение демографии и служебного продвижения (задача головокружительной сложности, если учесть количество административных уровней, на которых можно вычислять демографию и продвижение) [129]. Диктатура пролетариата была вавилонской башней, в которой все языки на всех этажах имели право на пропорциональное количество рабочих мест. Даже бригады ударников на стройках и фабриках должны были по мере возможности создаваться по этническому принципу (знаменитая стахановка Паша Ангелина руководила «греческой бригадой») [130].

Великий перелом был не просто «сорвавшимся с цепи» нэпом. В национальной политике, как и в любой другой, он был последним и решительным боем против отсталости и угнетения, окончательным избавлением от всех социальных (и следовательно, всех без исключения) различий, безоглядным прыжком в царство остановившегося мгновения. Цели Великого перелома были осмыслены лишь в той степени, в какой их достижению мешали злодеи и простофили. После 1928 года реальные и воображаемые нерусские элиты не могли более ссылаться на общенациональные права и общенациональную отсталость. Коллективизация предполагала наличие классов, а это означало, что все без исключения национальности должны были выявить своих собственных эксплуататоров, еретиков и антисоветских заговорщиков [131] (в случае отсутствия классов в дело шли пол и поколение [132]). Жизнь состояла из «фронтов», а фронты — в том числе и национальный — разделяли воюющие классы. «Если по линии русской национальности с самых первых дней Октября очень ярко сказалась внутренняя классовая борьба, то мне кажется, что среди целого ряда национальностей внутренняя классовая борьба только сейчас становится со всей остротой, она становится острее, чем когда бы то ни было» [133]. Порой классовые коррективы к этническому принципу грозили вытеснить сам принцип — как в случае видного партийного идеолога по национальному вопросу, который заявил, что «при острых классовых столкновениях обнаруживается классовая сущность многих национальных особенностей» [134], или молодого этнографа-коллективизатора, который заключил, что «вся система, с которой приходится сталкиваться при проведении в тундре какой бы то ни было работы, которая на поверхностного наблюдателя производит впечатление национальной самобытности..., оказывается лишь системой идеологической охраны крупной собственности» [135].

Однако не все виды национальной самобытности растворялись в классовом анализе. Риторика национального своеобразия и практика этнических квот остались обязательными, и большую часть местных руководителей, «вычищенных» во время первой пятилетки, сменили социально более близкие представители тех же национальностей [136]. Что действительно уменьшилось, так это пространство, отводившееся «национальной форме». Национальная идентичность времен Великого перелома равнялась национальной идентичности времен нэпа минус «отсталость», которую представляли и защищали эксплуататорские классы. Членов так называемого Союза «вызволения» Украины обвинили в национализме не потому, что они отстаивали отдельную идентичность, административную автономию и этнолингвистические права Украины — такова была официальная политика партии. Их обвинили в национализме потому, что их Украина — согласно обвинителям — была крестьянской утопией из далекого, но не затерянного прошлого, а не городской утопией из недалекого, но этнически раздробленного будущего. «Их душе оставалась милой старая Украина, вся в хуторах и помещичьих усадьбах, страна по преимуществу аграрная, с прочной основой для частной земельной собственности... Они враждебно относились к индустриализации Украины, к советской пятилетке, преобразующей эту республику и ставящей ее на самостоятельную крупнопромышленную основу. Они глумились над Днепрогэсом и советской украинизацией. Они не доверяли ее искренности и глубине. Они были убеждены, что без них, без старой интеллигенции никакая настоящая украинизация невозможна, и всего больше боялись они, чтобы не была вырвана из их рук прежняя монополия на культуру, литературу, науку, искусство, театр» [137].


ПРИМЕЧАНИЯ

91 Simon, Nationalism. P.49.

92 Булатников И. Об украинизации на Северном Кавказе // Просвещение национальностей. 1929. № 1. С.94-99; Gitelman, Jewish Nationality. P.341-344.

93 Gitelman, Jewish Nationality. P.342. Цитируется в обратном переводе с английского.

94 См. обзор в: Simon, Nationalism. Р.20-70.

95 См., напр.: Бороздин И. Современный Татарстан. С.118-119, 122-123; Диманштейн С. Десять лет национальной политики партии и соввласти. C.V-VI, XVII.

96 Simon, Nationalism. Р.32-33, 37.

97 Скачко А. Восточные республики на С.-Х. Выставке СССР в 1923 году // Новый Восток. 1923. № 4. С.482-484. Курсив автора.

98 Варейкис И., Зеленский И. Национально-государственное размежевание Средней Азии. С.59.

99 Сталин И.В. Сочинения. Т.8. М., 1948. С.153.

100 Там же. С.151.

101 Цит. по: Ненароков А.П. К единству равных. С.132.

102 См.: Агурский М. Идеология национал-большевизма. Париж, 1980.

103 Двенадцатый съезд РКП(б). Стенографический отчет. С.554, 556, 564.

104 Коноплев Н. Шире фронт интернационального воспитания // Просвещение национальностей. 1931. № 2. С.49. См. также: Коноплев Н. За воспитание интернациональных бойцов // Просвещение национальностей. 1930. № 4-5. С.55-61.

105 ГАРФ, ф.1377, оп.1, д.224, лл.8, 32; Амыльский Н. Когда зацветают жаркие цветы // Северная Азия. 1928. № 3. С.57-58; Fierman, Language Planning. P.177-185; Леонов Н.И. Туземные школы на севере // Советский Север: Первый сборник статей. М., 1929. С.200-204; Леонов Н.И. Туземные Советы. С.242, 247-248; Медведев Д.Ф. Укрепим Советы на Крайнем севере и оживим их работу // Советский Север. 1933. № 1. С.6-8; Рысаков П. Практика шовинизма и местного национализма // Революция и национальности. 1930. № 8-9. С.28; Семушкин Т. Чукотка. М., 1941. С.48; Сергеев И. Усилить проведение нацполишки в Калмыкии // Революция и национальности. 1930. № 7. С.66; Simon, Nationalism. Р.25, 41, 73-74.

106 Gitelman, Jewish Nationality. P.386, 398, 402-403.

107 Давыдов И. О проблеме языков в просветительной работе среди национальностей. С.22; Коноплев Н. Шире фронт интернационального воспитания. С.50; Валитов А. Против оппортунистического отношения к строительству нацшколы // Просвещение национальностей. 1932. № 5-6. С.68.

108 Скачков И. Просвещение среди белорусов РСФСР // Просвещение национальностей. 1931. № 3. С.76; Ковалевский П. В школе-юрте // Советский Север. 1934. № 2. С.105-106; Нестеренок И. Смотр национальных школ на Таймыре // Советский Север. 1932. № 6. С.84; Прокофьев Г.Н. Три года в самоедской школе // Советский Север. 1931. № 7-8. С.144; Стебницкий С. Из опыта работы в школе Севера // Просвещение национальностей. 1932. № 8-9. С.49-51.

109 О профессиональном аболиционизме в годы первой пятилетки см.: Sheila Fitzpatrick, ed., Cultural Revolution in Russia, 1928-1931 (Bloomington: Indiana University Press, 1978). О лингвистике и этнографии см.: Yuri Slezkine, «The Fall of Soviet Ethnography, 1928-1938», Current Anthropology 32, № 4 (1991). P.476-484.

110 Slezkine, The Fall of Soviet Ethnography. P.478.

111 Mapp H. К задачам науки на советском Востоке // Просвещение национальностей. 1930. № 2. С.12; Асфендиаров С. Проблема нации и новое учение о языке // Новый Восток. 1928. № 22. С.174.

112 Асфендиаров С. Проблема нации и новое учение о языке. С.174.

113 Давыдов И. Очередные задачи просвещения национальностей // Просвещение национальностей. 1930. № 4-5. С.30-34; Ванне М. Русский язык в строительстве национальных культур // Просвещение национальностей. 1930. № 2. С.31-40.

114 Кусикьян И. Очередные задачи марксистов-языковедов в строительстве языков народов СССР // Просвещение национальностей. 1931. № 11-12. С.75; Кротевич Е. Выправить недочеты в строительстве казахской терминологии // Просвещение национальностей. 1932. № 8-9. С.94-96; Fierman, Language Planning. P.126-129; Mace, Communism. P.277-279; Roman Smal-Stocki, The Nationality Problem of the Soviet Union and Russian Communist Imperialism (Milwaukee: The Bruce Publishing Company, 1952). P.106-141.

115 Сталин И.В. Сочинения. Т.13. М., 1952. Курсив автора.

116 Сталин И.В. Сочинения. Т.12. М., 1952. С.365-366.

117 См., напр.: Просвещение национальностей. 1931. № 11-12. С.102-106.

118 Fierman, Language Planning. Р.177; Евгеньев, Бергавинов. Начальнику Обдорского политотдела Главсевморпути т.Михайлову // Советская Арктика. 1936. № 4. С.65-67.

119 Рысаков П. Практика шовинизма и местного национализма // Революция и национальности. 1930. № 8-9. С.29.

120 Акопов С. К вопросу об узбекизации аппарата и создании местных рабочих кадров промышленности Узбекистана // Революция и национальности. 1931. № 12. С.22-23.

121 Родневич Б. Коренизация аппарата в автономиях и районах нацменьшинств РСФСР // Революция и национальности. 1931. № 12. С.19-20.

122 Mace, Communism and the Dilemmas of National Liberation. P.212. См. также: Simon, Nationalism. P.39-40.

123 Оширов А. Коренизация в советской стране // Революция и национальности. 1930. № 4-5. С.111.

124 Гитлянский А. Ленинская национальная политика в действии (национальные меньшинства на Украине) // Революция и национальности. 1931. № 9. С.37; Зуев А. Нацмены Казахстана // Революция и национальности. 1932. № 4. С.48.

125 Во всяком случае, так его истолковали благодарные комментаторы. См.: Сталин И.В. Сочинения. Т.13. С.91-92; Революция и национальности. 1932. № 1; Июльский. Письмо т.Сталина — орудие воспитания большевистских кадров // Просвещение национальностей. 1932. № 2-3. С.9.

126 См., напр.: И.К. Индоевропеистика в действии // Просвещение национальностей. 1931. № 11-12. С.97-102; Кусикьян И. Против буржуазного кавказоведения // Просвещение национальностей. 1932. № 1. С.45-47; Жвания И. Задачи советского и национального строительства в Мингрелии // Революция и национальности. 1930. № 7. С.66-72; Саввов Д. За подлинно родной язык греков Советского Союза // Просвещение национальностей. 1932. № 4. С.64-74; Бриль М. Трудящиеся цыгане в рядах строителей социализма // Революция и национальности. 1932. № 7. С.60-66; С.Д. Еврейская автономная область — детище Октябрьской революции // Революция и национальности. 1934. № 6. С.13-25.

127 Simon, Nationalism. Р.46.

128 Революция и национальности. 1930. № 1. С.117; Тахо-Годи А. Проблема языка в Дагестане // Революция и национальности. 1930. № 2. С.68-75; Гитлянский. Ленинская национальная политика. С.77.

129 См., напр.: Акопов Г. Подготовка национальных кадров // Революция и национальности. 1934. № 4. С.54-60; Полянская А. Национальные кадры Белоруссии // Революция и национальности. 1930. № 8-9. С.79-88; Родневич Б. Коренизация аппарата в автономиях и районах нацменьшинств РСФСР; Зуев А. Нацмены Казахстана; Попова Е. Коренизация аппарата — на высшую ступень // Революция и национальности. 1932. № 7. С.50-55; Юабов И. Нацмены Узбекской ССР // Революция и национальности. 1932. № 9. С.74-78; С-ч П. Парторганизации национальных районов // Революция и национальности. 1932. № 10-11. С.143-148; Карнеев И. Некоторые цифры по подготовке инженерно-технических кадров из коренных национальностей // Революция и национальности. 1933. № 3. С.86-92.

130 Хазанский X., Газелириди И. Культмассовая работа среди национальных меньшинств на новостройках // Революция и национальности. 1931. № 9. С.86-91; Качанов А. Культурное обслуживание рабочих-нацмен Московской области // Революция и национальности. 1932. № 6. С.54-58; Сабирзянов И. Нацменработа профсоюзов Москвы // Революция и национальности. 1932. № 9. С.69-74.

131 Митрофанов А. К итогам партчистки в нацреспубликах и областях // Революция и национальности. 1930. № 1. С.29-36; Martha Brill Olcott, The Kazakhs (Stanford: Hoover Institution Press, 1987). P.216-220; Mace, Communism. P.264-280; Rakowska-Harmstone, Russia and Nationalism. P.39-41; Azade-Ayse Rorlich, The Volga Tatars: A Profile in National Resilience (Stanford: Hoover Institution Press, 1986). P.155-156.

132 Иначе говоря, женщины и дети могли стать и.о. пролетариев. См.: Gregory Massell, The Surrogate Proletariat: Moslem Women and Revolutionary Strategies in Soviet Central Asia 1919-1929 (Princeton: Princeton University Press, 1974); Yuri Slezkine, «From Savages to Citizens: The Cultural Revolution in the Soviet Far North, 1928-1938», Slavic Review 51, № 1 (Spring 1992). P.52-76.

133 Крупская H.K. О задачах национально-культурного строительства в связи с обострением классовой борьбы // Просвещение национальностей. 1930. № 4-5. С.19.

134 Диманштейн С. За классовую четкость в просвещении национальностей // Просвещение национальностей. 1929. № 1. С.9.

135 Билибин Н. У западных коряков // Советский Север. 1932. № 1-2. С.207.

136 См., напр.: Olcott, The Kazakhs. Р.219; Rakowska-Harmstone, Russia and Nationalism. P.100-101.

137 Заславский Д. На процессе «вызволенцев» // Просвещение национальностей. 1930. № 6. С.13.



« предыдущая  начало  следующая »
Tags: история
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments